Чехословакия 1968 год: воспоминания участника событий через 50 лет

Чехословакия 1968 год: воспоминания участника событий через 50 лет


 

Часть первая

 

Большая тревога

 

Лето 1968 года я встретил в городе Гвардейске Калининградской области рядовым хозвзвода – водителем санитарного Уаз-450. Хозвзвод был структурным подразделением первого батальона 12-го Мотострелкового полка.

Настроение у меня было скверное из-за того, что по причине внезапно проявившихся мелких неполадок в моём Уазике, меня отстранили от командировки в составе автороты на уборку урожая. Год назад я уже участвовал в подобном мероприятии и с ностальгией вспоминал безбрежные поля и пыльные дороги Казахстана, с его скудными хлебными полями, грохочущими в облаке пыли комбайнами, пересыпающими из бункера в кузов твоего Газика зерно. Вспоминал и сельский клуб в селе «Заветы Ильича» Курской области, где мы - солдаты в субботние и воскресные вечера могли до упада танцевать с местными девчатами. А по будням мы на своих Газ-51 вывозили с полей свёклу и картофель. В общем, жизнь на уборке урожая была вполне цивильная, поэтому, находясь в казарме, в карауле или на плацу, было по чему ностальгировать.

Но, как говорят в народе: «Пути господни неисповедимы». Человек не в силах предугадать все замыслы изменчивой судьбы. Порой она без видимых оснований лишает его желаемых и очевидных перспектив, но лишь для того, чтобы предложить ему возможно более сложный путь, но к более весомым и долговременным перспективам.

Где-то в середине июля наш 12-й Краснознамённый, орденов Суворова и Кутузова мотострелковый полк подняли по тревоге. Мы покинули казармы и бесконечными колоннами двинулись в сторону Риги. Три дня мы, соблюдая скоростной режим, с остановками на ночлег и прием пищи, неспешно продвигались в заданный район. На четвёртый день мы оказались на пустынном берегу Рижского залива, и я впервые в жизни увидел море. Некоторые солдаты и сержанты, в том числе и я, сняв сапоги, зашли в прибрежные воды, чтобы в полной мере ощутить реальность моря. Но впечатления оказались ниже среднего: на море стоял штиль, а песчаный берег был настолько пологим, что можно было идти бесконечно долго, не замочив трусов. К тому же вода была неожиданно холодная. Появившийся на берегу офицер пресек наши попытки перейти море в брод, и мы разошлись по своим подразделениям.

Вернувшиеся из штаба полка командиры подразделений довели до личного состава боевую задачу на предстоящих учениях. Полку предстояло занять оборону на берегу залива и приготовиться к отражению десанта «противника» с моря. Поговаривали, что в составе десанта будут не только плавающие БТРы, но и танки, которые пойдут своим ходом по дну залива. Появилась интрига и любопытство – а как всё это будет?

Но, как говорила моя мама, «Человек предполагает, а Бог располагает». Ночью полк внезапно был поднят по тревоге. Еще впотьмах стали формироваться походные колонны, личному составу выдавались сухие пайки на целый день, следовательно, в дороге для приёма пищи стоянка не предполагалась. И едва забрезжил рассвет, полк двинулся в сторону «родного» Гвардейска.

Уже в пути мы узнали, что тревога была объявлена по всему Прибалтийскому военному округу. Нередко в нашу военную колонну вклинивались гражданские машины с призванными по тревоге запасниками, которые ехали к месту своей уже военной дислокации. Навстречу нам тоже попадались машины – автобусы и грузовики – с запасниками. Трасса Рига – Калининград была забита военным транспортом и гражданскими машинами. Местами  разношерстная колонна двигалась в три-четыре ряда и только в одну сторону, в сторону Калининград. В таких местах встречные гражданские машины вынуждены были сворачивать на обочину или в открытое поле и там пережидать, когда поредеет или иссякнет встречный им поток.

Поздней ночью наш полк прибыл на полигон близь Гвардейска и мы впервые почти за сутки сумели передохнуть. Марш-бросок более чем в 800 километров полк преодолел без особых происшествий примерно за 18 часов. На полигоне мы простояли примерно неделю.

А в это время на территории опустевшего от основного состава полка шла напряженная работа по приёму запасников. Их мыли в бане, переодевали в военную форму, вооружали и формировали из них боевые подразделения. Среди запасников были и рядовые, и сержанты, и офицеры, в возрасте от тридцати до 50-ти лет. Были среди них и солдаты Великой Отечественной, бравшими в сорок пятом  Берлин, Прагу и другие города Европы. Но об этом я узнал позже, когда уже в Чехословакии мне пришлось жить в одной палатке с бывшими фронтовиками.

 О том, что происходило на территории полка, я узнал, когда на мой санитарный Уазик старшим назначили фельдшера батальона старшего сержанта срочной службы Кикуса – высокого долговязого латыша, и мы с ним поехали в часть получать необходимые в военных условиях мед. оборудование и медикаменты. Оказалось, что в военных условиях мой Уаз-450 должен тянуть за собой достаточно ёмкий и тяжелый прицеп, который вмещал в себя 12 носилок и более десятка ящиков с медикаментами. Кроме того, в боевых условиях в Уазике должны были находиться не менее четырех санитаров, которыми числились повара батальона. Но пока они предпочитали ездить на марше на других машинах.

За неделю личный состав полка увеличился более чем на половину. Штатные подразделения пополнялись запасниками, создавались новые. В нашем – первом – батальоне появилось несколько БТЭров, полностью укомплектованных запасниками. Мы их звали «партизанами». Наибольшей популярностью у срочников, особенно водителей, пользовался один из партизан-водителей БТЭРа - невысокий с небольшим животиком литовец лет сорока восьми. Он был весельчак и балагур, много шутил и вызывал ответные шутки и приколы. Ещё нас почему-то веселило, то, что он на гражданке работал в пожарной части. Ходило немало шуток о том, что большую часть рабочего времени пожарники спят. А когда во время одного из марш-бросков «пожарник» на своем БТЭР – 152 на приличной скорости врезался в росшее на обочине дерево и снёс по самую броню правую часть переднего моста, то количество шуток возросло.

Чтобы неискушенный читатель представлял, что такое БТЭР (бронетранспортер) -152 – поясняю. Это бронированный кузов с открытым верхом, посаженный на трехосный автомобиль-вездеход  ЗИЛ-157. Во время Венгерских событий (1956 г.) такие БТЭРы зарекомендовали себя не лучшим образом – достаточно было закинуть гранату в кузов, и весь экипаж из 10-и человек мог быть поражен. В 1968 году старые БТЭРы планировалось заменить на новые БМП (боевая машина пехоты), которые больше походили на лёгкий плавающий танк. В полк привезли несколько таких машин и стали переучивать водителей. Но назревавшие международные события не позволили завершить смену вооружения.

Были ли мы – рядовые и сержанты срочной службы – в курсе происходивших в мире событий. Можно ответить и «да» и «нет». Официальную позицию «Партии и Правительства СССР» нам регулярно доводили на политинформациях. Мы читали газеты и слушали радио. Телевизоров в ротах и батальонах не было. Мы знали и чувствовали, что обстановка в Мире весьма тревожная. На границе с Китаем регулярно случались провокации, а Мао Цзедун грозил нам войной. Во Вьетнаме шла кровопролитная война патриотов с американскими завоевателями и некоторые из наших военспецов, в том числе и из нашего полка, писали заявления с просьбой отправить их во Вьетнам для оказания помощи «братскому вьетнамскому народу». Что в социалистической Чехословакии не всё спокойно, мы узнали где-то в мае 1968-го из официальных сообщений. С тех пор до нас доходили то оптимистические, то тревожные известия из «братской» страны.

Когда же случилась «большая тревога», нам это никак не объяснили. Лишь когда полк был полностью укомплектован запасниками, и мы готовились к маршу, пошли слухи, что ожидаются большие учения на территории Польши.

Примерно через неделю после «большой тревоги», наш полк походными колоннами пересёк границу Польши и, без особой спешки, двинулся в сторону ГДР (Германской Демократической Республики). Дня через два-три мы остановились недалеко от германской границы на польском военном полигоне. Наладили быт и стали проводить «запланированные» учебные стрельбы. Через несколько дней всему личному составу полка выдали полагающееся денежное довольствие в польских злотах. Военторг организовал торговлю из автолавок на злоты. Офицеры и сверхсрочники стали организовывать «туршопы» в близ лежащие польские города. Мой УАЗик для этих целей подходил вполне. Так полк и провёл на польском полигоне примерно три недели.

 

Опасный марш-бросок

21 августа мы узнали, что войска стран Варшавского договора вошли в Чехословакию для наведения конституционного порядка. Весь личный состав нашего полка находился в тревожном ожидании. На следующий день по тревоге полк двинулся в сторону Восточной Германии. Примерно через сутки походного марша мы, уже на территории ГДР, остановились в глухом лесу. Командиры подразделений были вызваны на военный совет и совещались там необычно долго. А когда вернулись, то доложили личному составу о том, что ездили осматривать военный городок, откуда ушла военная часть в Чехословакию, а мы, вроде как, должны занять опустевшие казармы для постоянной дислокации. В общем, вся эта «лапша» звучала как-то не убедительно. А между тем, командиры приказали водителям проверить и дозаправить технику, принять пищу и отдыхать.

По тревоге нас подняли глубокой ночью, ближе к утру. Личному составу раздали боевые патроны, но всего по 15 штук, т.е. пол автоматного рожка. Три запасных рожка в подсумке так и оставались пустыми. Колонна двинулась в темноте. Танковый батальон на этот раз шел впереди полка и своим ходом. Обычно во время марша танки перевозили тягачи на трейлерах. В салон моего УАЗика посадили четырёх санитаров-поваров, положенных по штату военного времени. Все свидетельствовало о том, что предстоят серьёзные события.

Мой УАЗик  шёл в конце батальона за БТЭРами. За ним, замыкая колонну, шла машина техпомощи – ЗИЛ-157 с будкой. На территории ГДР дорога петляя по ложбинам, небольшим городкам и лесам, поднималась в верх. В утренних сумерках и в блеклом свете фар видны были следы, оставленные танками. В одном городке на крутом повороте танк снес угол одноэтажного домика, видно его занесло на мокрой от росы брусчатке. В других местах кое-где на поворотах узкой дороги встречались деревья с отметинами танковой брони и гусениц. Уже когда почти совсем рассвело, и мы выехали на плато, разделяющее ГДР и Чехословакию, пару раз на крутом повороте я видел танковые следы, которые вели прямо в сторону крутого придорожного оврага. Видимо водитель танка заснул или зазевался. Насколько крутые были склоны тех оврагов, и что стало с теми танками и их экипажами, я не знаю, так как утренний туман покрывал все ложбины.

Дорога пошла довольно круто вниз и для меня и моего УАЗика начались серьёзные испытания. Те, кто ездил в колонне – знают, что когда колонна трогается, то она растягивается как гармошка. Хвост колонны ещё стоит, а голова уже набрала походную скорость. А когда голова колонны останавливается, гармошка начинает сжиматься, и хвост догоняет остановившихся на приличной скорости. На первой же такой резкой остановке на крутом склоне я с трудом сумел остановить свой УАЗ, чуть не врезавшись во впереди остановившийся БТР. Я давил, что есть мочи, на педаль тормоза, одновременно тянул вверх ручник, но тяжелый прицеп неумолимо толкал машину вперед. УАЗик юзил и «взбрыкивал» от мощного напора в зад. Тяжелый прицеп на горной дороге явно доминировал над сравнительно лёгким УАЗиком. Впредь я старался ехать осторожней, но напряжение покинуло меня лишь когда мы спустились с гор.

Было уже позднее утро, когда мы проезжали первое чешское село. Оно казалось нежилым. Лишь в некоторых окнах по шевелению занавесок можно было предположить, что там есть люди, которые боятся себя обнаружить. Следующие населенные пункты, которые пересекала наша колонна, тоже казались безлюдными.

Примерно в полдень колонна остановилась. Командиры забегали, пытаясь узнать причину. Минут через 20 выяснилось, что впереди взорван мост, и намеченный маршрут движения в обход курортного города Карловы Вары становится невозможным. Колонна вынуждена была повернуть на Карловы Вары.

В Карловых Варах к нашему приезду, очевидно, тщательно готовились. С этой целью и был взорван мост, чтобы направить Советские войска через курортный город. Уже на въезде в город нас встречали вывешенные по краям дороги и на близлежащих домах плакаты: «Оккупанты, – убирайтесь домой»; «1938 – Германия, 1968 - СССР»; «Солдат, что ты скажешь своей маме?»; «Солдаты, – вас обманули» и другие. Хотя наша колонна объезжала расположенный на склонах гор и в низине центр города по левому горному пригороду, на улицах и на обочинах дорог было полно людей. Был сезон летнего отдыха, поэтому в толпах, встречавших нашу колонну преобладали отдыхающие из разных стран Мира. Многие были с фотоаппаратами и с профессиональными видеокамерами. И вся эта полуголая толпа кричала, улюлюкала, показывала неприличные жесты. Наиболее смелые протестующие выскакивали на дорогу и плевали, пытаясь попасть в лобовое стекло.

Когда мой УАЗик проезжал одно из  людных мест, колонна на несколько минут остановилась. Справа от дороги был крутой склон в низ, можно сказать, пропасть, а слева на пригорке – беснующаяся толпа. В какой-то момент из толпы выскочили несколько крепких ребят, подбежали к УАЗику и стали раскачивать его, пытаясь опрокинуть в пропасть. Положение было критическое. Я глянул на своего непосредственного командира – старшего сержанта Кикуса, в ожидании каких-то приказов. Но он не проявил инициативу, стараясь удержаться в кабине, которую штормило от раскачки. Тогда я взял инициативу на себя и крикнул через окошко сидевшим в салоне санитарам: «высуньте дула автоматов в окна». И сам, приоткрыв стекло водительской двери, высунул сантиметров на 15 дуло своего автомата. Кикус понял мой замысел и тоже вынул свой пистолет из кобуры, демонстрируя окружающим готовность его применить. Увидев дула автоматов, нападавшие разбежались, смешавшись с толпой. Через несколько секунд колонна тронулась.

Эта внезапная атака толпы на УАЗик и наша ответная реакция длились от силы 20 секунд. Но в эти секунды, по сути, решалась судьба шести человек и честь «мундира». Потом я много раз анализировал произошедшее. Один из выводов состоял в том, что наш УАЗик оказался слабым звеном в военной колонне. Впереди 9-ти тонные БТЭРы с вооруженным экипажем, сзади мощный ЗИЛ-157. На их фоне санитарный УАЗик – лёгкая добыча. А толпе глубоко плевать, на то, что эта машина санитарная. И ещё я думал о том, а что если бы толпа не испугалась нашего устрашения и продолжила бы раскачивать УАЗик. Возможно, пришлось бы стрелять вверх, а то и на поражение. А у нас приказ – стрелять только в ответ на вооруженное нападение. Получалось так: если по тебе открыли огонь и не убили, то ты можешь открыть ответный огонь. Ну а если убили – не судьба. Непродуманный приказ создавал ситуацию неопределенности, рассчитанную на «авось всё обойдется». А если не обошлось, то главным ответчиком становился простой солдат.

Совсем по другому в таких ситуациях действовали поляки и немцы, тоже вводившие в августе 1968 года наряду с СССР, свои войска в Чехословакию. Вот что по этому поводу пишет участник тех событий Юрий Глушко: «А в Дечине мы увидели, как действовал в подобной ситуации немецкий регулировщик … как только регулировщик увидел, что на соседнем доме кто-то вывесил черный флаг, он тут же остановил первую проезжающую чехословацкую «шкоду», показал водителю на черный флаг и что-то сказал ему. Водитель отрицательно покачал головой. Тогда немецкий солдат молча, отступив на пару шагов назад, дал короткую очередь из автомата по задним колесам машины. В тот же миг из авто как ошпаренные выскочили и водитель, и пассажир. Оба со всех ног понеслись к дому с черным флагом. И что самое интересное – они сорвали флаг, повернулись лицом к немецкому регулировщику и стали рвать полотнище на части, при этом они еще и очень мило улыбались, всем своим видом демонстрируя невероятные рвение и усердие»[1].

Лично мне не приходилось пересекаться с войсками союзников по Варшавскому договору (Болгарии, Венгрии, Польши. ГДР), которые тоже в августе 1968-го вводили свои войска в ЧССР. Но о твердой решительности немцев в деле наведения порядка и жестокой мстительности поляков мы были наслышаны[2].

Между тем, колонна продолжала движение. Получив «боевое крещение», мы уже легче переживали продолжающееся вдоль дороги нашего следования буйство толпы. Наученные горьким опытом, мы не позволяли протестующим вплотную приближаться к УАЗику, демонстрируя, в случае необходимости, дула автоматов. Но вскоре колонна выехала за пределы города, и можно было немного расслабиться. Мысли переключились на обыденность, и я стал думать о том, что на ближайшей стоянке надо будить раздобыть хотя бы ведро воды, чтобы отмыть от плевков и грязи мой многострадальный УАЗик.

Но всё разрешилось само собой. Отъехав от города несколько километров, колонна съехала с дороги и остановилась, очевидно, для дозаправки и приема пищи. Но тут начался сначала незначительный, а потом проливной дождь. Выйти из машины было невозможно. И весь полк вынужден был пережидать начавшийся ливень, который я воспринял как подарок судьбы. Во-первых, он в несколько минут помыл все машины, избавив водителей от труда и унижения смывать чужие плевки, во-вторых, дождь так убаюкивающе барабанил по жестяному кузову УАЗика, что я и мои товарищи моментально уснули и спали, как говорят в таких случаях, безмятежным сном младенца. Крепкому сну также способствовали предыдущая бессонная ночь и пережитые сложности нашего ночного и дневного перехода.

Прошло почти 50 лет, а я и сейчас с ностальгией вспоминаю тот сладкий безмятежный сон под барабанный стук дождя. Это походило на отпущение грехов. Как будто мы (весь полк), обруганные, оплёванные предстали пред небесным храмом, и он очистил, отмыл нас от скверны, и отпустил нам наши вольные и невольные грехи. Этот дождик, и этот, подаренный им долгожданный сон были настоящей божьей благодатью.

 

Причины и следствия

У неискушенного читателя может возникнуть вопрос: а какого лешего мы полезли в Чехословакию (ЧССР), если нас там не очень ждали?

Сейчас, когда только за последние 15-20 лет произошли так называемые «цветные революции» (а то и прямое военное вторжение войск НАТО) в таких странах как Сербия, Грузия, Украина, Ливия, Тунис, Египет, Йемен, Сирия – ответить на поставленный вопрос не составляет труда.  Но и тогда на уровне обычной политинформации нам достаточно чётко объясняли, что со времени  окончания второй мировой идет противостояние двух систем: капиталистической и социалистической, и двух военных блоков: НАТО и Варшавского договора. Поэтому Запад никогда не оставлял попыток вырвать ту или иную страну из-под влияния Москвы. В 1956 году такая попытка была предпринята в Венгрии, которая во время второй мировой воевала на стороне фашисткой Германии, а ее солдаты отличились особой жестокостью по отношению к мирным жителям и советским военнопленным. Поэтому на Воронежском фронте, против которого в составе фашистских орд воевали 2 венгерские дивизии, существовал негласный приказ: «Мадьяр в плен не брать»[3]. В итоге из 203 тыс. венгров, пришедших убивать и грабить советских людей, примерно 160 тыс. были уничтожены.

Основной ударной силой в антисоветском перевороте в Венгрии 1956 года были про фашистски настроенная молодежь, подготовленная Западом, и недобитые в 1945-м фашисты, которых всячески поддерживали, вооружали и стимулировали страны НАТО. Выступление реваншистов началось с массового насилия над людьми, лояльными СССР. Поэтому для подавления восстания потребовалось ответное насилие.

При вводе войск в Чехословакию, очевидно, командование опасалось, что события могут пойти по венгерскому сценарию. Поэтому были такие жесткие приказы в отношении применения оружия. Но антисоветски настроенных людей и в Чехословакии хватало. Частью это были активно сотрудничавшие с фашистами во время второй мировой коллаборационисты, многие из которых с приходом Советских войск в 1945-м бежали заграницу, а потом вернулись. Частью это были молодые люди (активисты и боевые отряды), прошедшие специальную подготовку в странах НАТО. Поэтому мятеж был неплохо подготовлен.

Одновременно войска НАТО готовились прийти на помощь «восставшему народу». На военном аэродроме «Божий Дар» близь военного городка Миловицы, в сорока км. от Праги, готовилось приземление военных транспортных самолетов с натовскими войсками. Но Советские войска буквально на несколько часов опередили врага, захватив аэродром и разогнав группу чешских офицеров, готовивших прием натовских самолетов. А уже через пару часов на аэродроме начали приземляться наши военные самолеты.

А с территории ФРГ 21 августа 1968 года, под видом учений и съемки фильма о Карловых Варах (Карлсбад до 1945 года) вторглись на территорию Чехословакии батальоны механизированных дивизий армии США. Советские танковые части выдвинулись навстречу и внезапным маневром охватили противника полукольцом. Под дулами советских орудий, американцы, с извинениями, вынуждены были развернуть свои колонны и убраться восвояси. Хорошо, что вражеское вторжение было пресечено у самой границе. Войска США и НАТО не успели продвинуться вглубь страны и закрепиться. Если бы они успели войти в Карловы Вары, то наверняка организовали бы «народную самооборону» из отдыхавших со всего мира туристов, специально подготовленных и засланных в город «активистов» и части местных жителей. И тогда, очевидно, без серьезного кровопролития не обошлось бы. А в самих Карловых Варах, возможно, ожидали прибытия американских войск. А когда этого не случилось, то подготовили «тёплый» приём нашему полку. Благо время для этого было. Наш полк вынужден был свернуть в Карловы Вары 25 августа 1968 года.

 

Подготовка к бою

Сколько мы проспали – я не знаю. Дождик прекратился внезапно, и из-за туч показалось уже предвечернее солнце. Вокруг колонны засуетились командиры. Заправщики стали развозить топливо. Была команда – заливать баки под завязку. Вслед за заправщиками, а то и вперемежку с ними, вдоль колонны останавливались машины с боеприпасами. И нам всем выдали полный боекомплект. Я получил четыре полных автоматных рожка патронов. По 30 штук в рожке. Пехотинцы дополнительно получали ручные гранаты. Полный комплект боеприпасов получили минометные расчеты и гранатомётчики. И всем стало ясно, что впереди нас ждут серьёзные дела.

Пока мы заправляли машины и получали боеприпасы, повара сготовили нам ужин и мы впервые за сутки поели горячей каши и попили чайку. Жить стало веселей. Но особо расслабиться не получилось. Прозвучала команда «По машинам» и мы уже сытые и полностью вооруженные, а потому и более уверенные, чем накануне, тронулись в путь. Куда и с какой целью полк двигался вглубь Чехословакии – большинство из нас не ведало. Лишь после прибытия на место дислокации, боевая задача была доведена до каждого бойца.

Суть этой задачи состояла в следующем. Километрах в ста от Карловых Вар, если ехать в сторону Праги, находится город Подборжани, а недалеко от него был расположен танковый полк. Задача нашего мотострелкового (пехотного) полка заключалась в том, чтобы блокировать дороги, ведущие из танкового полка, а в случае попытки выхода танков из гарнизона – принять бой. Ходили слухи, что чехословацкий полк необычный, а усиленный. Кроме ста танков, находящихся на постоянной боевой службе, к нему приписаны ещё сто резервных танков, которые активируются резервистами в военное время. Итого выходило 200 танков против нашего пехотного полка с его 30-ю танками, минометными и противотанковыми расчетами пехоты и устаревшими БТЭТами, на которых не было противотанкового вооружения. Расклад был явно не в нашу пользу.

Поздним вечером наш полк занял господствующие высоты в нескольких километрах от находившегося в низине чехословацкого танкового полка. Наш батальон расположился в лесистой местности. Пехота стала окапываться по периметру предполагаемой линии обороны. Командиры, после совещания в штабе полка, доводили до личного состава своих подразделений задачи на предстоящий день. В целом, насколько я понял со слов водителей БТЭРов, план возможного боя выглядел следующим образом. Если на рассвете чехословацкие танкисты предпримут попытку вывода своих танков из гарнизона, наши БТЭРы с пехотой по скрытым от глаза противника ложбинам подъезжают насколько возможно близко к дорогам, выходящим из чехословакского гарнизона, высаживают пехоту. Потом уже пустые БТЭРы водители выводят на дорогу, глушат и оставляют, создавая физическую преграду для танков противника. Высаженная пехота и другие подразделения ведут огонь по прорвавшимся танкам.

В составе нашего «санитарного экипажа» произошли существенные изменения. Поваров-санитаров у нас забрали, а взамен, в качестве санитаров, прикрепили шестерых «партизан» (резервистов), которые должны были выносить раненых с поля боя к УАЗику, где им предполагалось оказывать первую медицинскую помощь.

Ночь прошла в бесконечных приготовлениях и томительном ожидании. С раннего рассвета все с волнением ждали команды «к бою». Бесконечно долго тянулось время, а команды всё не было. Завтрак повара и их помощники разносили в термосах по позициям, чтобы не отвлекать бойцов от ожидания команды.

Ближе к обеду по подразделениям пошел гулять слух о том, что нашим командирам удалось наладить связь с командирами чехословацкого полка и в ультимативной форме довести до их сведения, что будет, если они попытаются вывести танки из гарнизона. Чехословакии заверили, что свои танки они заводить не будут. Таким образом, боевая операция была отложена.

Через несколько дней мы узнали, что в канун нашего прибытия в Подборжани, и во время занятия нами боевых позиций, в командном составе чехословацкого полка бушевали нешуточные страсти. Часть командиров ожидали прихода войск НАТО и готовы были пробиваться  в сторону границы с ФРГ. Другая часть командного состава считала, что надо переждать. В итоге верх одержали, очевидно, сторонники выжидания.

Мы тоже находились в тревожном ожидании еще двое суток. Все это время даже ночью бойцы не покидали своих боевых позиций. Мой УАЗ и еще несколько машин хозвзвода  стояли метрах в пятистах от передовой в лесистой низине. Днём там было прохладно и уютно, а ночами – как-то неспокойно. Порой чудилось, что из недалёкого оврага пробирается к слабо защищённой стоянке хозвзвода группа диверсантов. Ночами мы посменно на 2 часа заступали в караул и патрулировали территорию своей стоянки.

На четвертый день ситуация поменялась. Во-первых, слева от нашего полка стал занимать боевые позиции прибывший нам в помощь артиллерийский полк. Поэтому расстановка сил между нами и предполагаемым противником резко изменилась в нашу пользу. Во-вторых, в командовании чехословацкого полка произошли радикальные изменения. Прозападно настроенные офицеры были отстранены, а их места заняли просоветские. Между нашим штабом полка и чехословацким  была установлена прямая телефонная связь, и отныне возникающие проблемы можно было решать более оперативно.

 

Солдатская палатка и патриотизм

Большинство бойцов по команде оставили боевые позиции и стали обустраивать свой быт. Наш хозвзвод тоже покинул сырую низину и стал ставить палатки на солнечном пригорке. Фельдшер батальона Кикус получил десятиместную палатку на нашу «санитарную часть», состоящую из восьми человек: фельдшера, водителя и шести санитаров. Позже к нашей компании присоединился писарь батальона рядовой Куборский.

Обустраивать палатку взялись санитары-партизаны. Под их руководством и с их участием мы в квадрате примерно пять на пять метров выбрали сантиметров на 40-50 грунт и уложили его по краям. На образовавшуюся полуземлянку натянули армейскую палатку. Получилось весьма просторное помещение. Пол землянки сначала застелили лапником, а потом сеном. Сеном же, специально привезенным снабженцами, набили свои матрасы и подушки. Получилась весьма приличная ночлежка.

За время своей службы мне пришлось четыре раза по два и более месяца жить в палатках. В первый год службы, сразу же после прохождения курса молодого бойца, нас, призванных летом 1967 года водителей, отправили на Целину. Там же мы получили новенькие машины и оборудовали их под уборку зерна. А во время уборки зерна с полей и перевозки его с тока на элеватор, мы жили более двух месяцев в палатках, стоявших в открытом поле и продуваемых то знойным дневным, то весьма прохладным ночным ветром. В октябре нас по железной дороге перебросили в Курскую область на уборку   свеклы и картофеля. После окончания уборки, из каждого взвода выделили по одному солдату-водителю для охраны освободившихся машин и их сдачи в «народное хозяйство».

Так я опять оказался в палатке, стоявшей в открытом поле рядом с колоннами автомобилей. В нашей команде было восемь водителей на более чем двести машин. Командиром у нас был младший лейтенант, призванный на время уборки из запаса (партизан). Он появлялся у палатки лишь тогда, когда приезжали клиенты за очередной партией машин. Тогда мы демонстрировали им «свой» товар. При необходимости что-то подправляли, доукомплектовывали, дозаправляли, сливая бензин с других машин, и тем самым, нередко, зарабатывали себе «на чай». В остальное время мы были предоставлены сами себе. Трех разовое горячее, достаточно сносное, питание нам было обеспечено. Правда, ходить на пункт раздачи пищи было далековато.

  В двух-трех километрах от нас и через речку на возвышенности находился город Рыльск, куда мы изредка ходили в кино или просто погулять. В палатке было сыро и достаточно прохладно, так как на дворе стоял ноябрь, а потом и декабрь. Поэтому мы нередко среди ночи и днём грелись у костра рядом с палаткой. Но бытовые неудобства компенсировались нашей беспредельной вольницей.

Палатка, сооруженная в чешском лесу, в моем армейском быту была уже третьим подобным жилищем, и мне было с чем сравнивать. В этой палатке было тепло и уютно. Единственно, что мне доставляло неудобства, так это дым от сигарет, которые постоянно курили наши санитары-партизаны. Днем их посменно задействовали на кухонных работах: колка дров, чистка картофеля и др. В остальное время они редко выходили из палатки, коротая время в бесконечных разговорах и перекурах. А поговорить им было о чём. Из шести санитаров-партизан трое были участниками Великой Отечественной войны. Один из них даже освобождал Прагу весной 1945-го. Остальные пережили войну, будучи подростками и им тоже было что рассказать. Очевидно, командиры направили в санитары наиболее возрастных запасников.

К попытке чешских «товарищей» переметнуться на Запад, ветераны относились весьма негативно. А тот, который освобождал Прагу, называл чехов проститутками, готовыми лечь под любого, кто сильней или кто посулит больше заплатить за продажную лояльность. Он вспоминал, с каким восторгом чехи встречали советские войска в 1945-м. Но позже, он выяснил, что Чехия без какого-то сопротивления, в 1938 году стала протекторатом фашисткой Германии и вся чешская промышленность вплоть до мая 1945 года, ударными темпами работала на фашистскую военную машину. За это время на чешских заводах было изготовлено примерно треть всего вооружения и боеприпасов, использованных фашистами на восточном фронте. Из этого следует, что каждый третий погибший советский человек, пал от произведенных чехами снарядов и пуль. Каждый третий советский город был разрушен чешскими снарядами. «Вот бы всё это им вернуть таким же образом, каким доставлялось нам. Посмотрел бы я, что осталось бы от их «златой Праги» и других городов», негодовал, порой, освободитель Праги.

Позже, уже работая в Чехословакии в качестве цивильного служащего Советской Армии, я в беседах с чехами не раз задавал вопрос о том, почему Чехия во время второй мировой, по сути, была сторонницей фашисткой Германии. Ведь фашизм – это абсолютное зло, следовательно, Чехия была сторонницей этого зла. Ответы, как правило, были о том, что иного выхода у чехов не было, мол, так сложились обстоятельства. Особенно мне запомнился разговор с паном Вацлавом – весьма крупным мужчиной (144 кг.) лет сорока, державшим у себя на сельском дворе автомобильную мастерскую. На почве ремонта автомобиля мы с ним и познакомились. В ходе неоднократных бесед он тоже ссылался на обстоятельства, а потом сказал, что Чехия – это жемчужина Европы и если бы мы (чехи) стали воевать с немцами, то могли бы навсегда потерять ценные постройки в наших городах. Но на мои аргументы о том, что Белград, Варшава, Минск, Киев, Ленинград … не чуть не хуже Праги, но другие народы жертвовали и своими городами и своими жизнями, и только так сумели одолеть всемирное зло, пану Вацлаву возразить было нечего.

О мужестве и трусости

Между тем, наш походный быт постепенно приобрел привычный распорядок: завтрак, обед, ужин. К тому же кормить нас стали по нормам военного времени: к обычному солдатскому пайку мы стали получать дополнительно 50 граммов сливочного масла, 150 – мяса или мясных консервов, 75 граммов рыбы или рыбных консервов. Иногда в качестве дополнительного мясного пайка нам выдавали закупленную в ГДР колбасу, в составе которой явно чувствовались чеснок и перец. Кому-то она нравилась, а кому-то – не очень. Чаще всего дополнительное мясо и рыбу нам выдавали консервами. Первое время мы – соскучившиеся в постоянных походах по стабильной добротной еде – съедали почти всё, что нам выдавали. А потом насытились, и часть консервов стали откладывать про запас. Ещё я и мой непосредственный командир старший сержант Кикус складировали в УАЗике, кроме консервов, выдаваемые нам сигареты, так как ни он, ни я не курили.

Кикус, как фельдшер батальона непосредственно подчинялся командиру батальона, а указания по медицинской части получал от командира санчасти полка. Поэтому большую часть времени он был предоставлен сам себе. Примерно в такой же ситуации оказался и я. Избыток свободного времени, в условиях позиционного «бездействия», имел и писарь батальона Куборский. Таким образом, у нас образовался «триумвират» - Кикус – Куборский – Козырев -  который был, в целом, предоставлен сам себе. В батальоне нас прозвали «кикусклан». Втроем мы исходили все прилегающие к батальону окрестности, периодически угощая сослуживцев набранными с придорожных деревьев или в обнаруженных нами садах фруктами. Кикус серьёзно занимался боксом и даже имел при себе боксерские перчатки. Иногда он устраивал нам мастер класс, обучая меня с Куборским (и не только) азам «цивилизованного» мордобоя.

Отношение с местным населением тоже постепенно наладилось. Чехи, прознав про то, что у нас в батальоне после каждого приема пищи остаются продукты (в основном каша), которые повара вынуждены были сваливать в вырытую неподалёку яму, стали приходить с бачками на тележках за остатками пищи. Лучшего рациона для откорма свиней и другой живности придумать сложно. Очередное денежное довольствие мы получили в чехословацких кронах. Военнослужащие стали бегать в самоволку в магазины и пивные бары, которых в Чехии великое множество.

В этой связи вспоминается один интересный случай. Четверо наших пехотинца зашли вечером в пивнушку и заказали пива. К их столику чехи пододвинули пару других, и получилась приличная компания. Свои автоматы трое бойцов оставили в части, прихватив лишь по паре ручных гранат, положенных им по боевой экипировке. Четвертый – коренастый среднего роста гранатомётчик Ломов (фамилия изменена) имел при себе кроме двух гранат, положенный ему, кроме оставленного в части гранатомета, пистолет. Очевидно от того, что Ломов уже почти три года носил в период службы на правом плече достаточно тяжелый РПГ (ручной противотанковый гранатомёт), его правое плечё было заметно шире левого и слегка опущено, относительно другого. Когда веселье было в самом разгаре, чехи попросили Ломова показать им свой пистолет, и тот согласился. Сидевший рядом чех уговорил Ломова дать ему подержать оружие. Ломов, вытащив из пистолета магазин с патронами, передал оружие чеху. Повертев пистолет, первый чех передал его другому, тот третьему и вскоре боевое оружие затерялось. Ломов стал требовать пистолет назад, но чехи, посмеиваясь, пожимали плечами. Тогда Ломов вытащил из подсумка гранату, выдернул из неё предохранитель и, держа её в приподнятой руке с зажатой чекой взрывателя, властно приказал: «Пистолет!». Чехи поняли, что стоит Ломову разжать кулак – граната взорвется, и десятки людей уже никогда не встанут из-за стола. Пистолет тут же нашелся.

Случай с Ломовым, с одной стороны, показал пример недопустимой в боевых условиях доверчивости, а с другой – находчивость, решительность и смелость бойца в экстремальной ситуации. Были и другие примеры доблести и трусости, которые особенно чётко проявились в самые напряженные первые дни нашего пребывания в ЧССР.

Особенно памятным для меня стал один из диалогов с начальником штаба батальона майором Каякиным (фамилия изменена). Дело в том, что мой санитарный УАЗик облюбовали для ночлега, в периоды, когда не было более подходящих условий, майор Каякин и замполит батальона капитан Петренко. В такие дни я цеплял в салоне на специальных ремнях пару носилок. Сам я в походных условиях спал в кабине УАЗика. После сна, майор умывался, а я ему поливал из котелка. Я видел, что майору доставляет удовольствие такой способ умывания. Он нарочито долго, как мне казалось, чистил зубы, потом плескался и урчал. А меня это раздражало и я, когда мы стояли на полигоне в Польше, соорудил из двух литровой консервной банки умывальник, прикрепив его к дереву, а рядом вбил гвоздь для полотенца. Кинякин воспринял моё изобретение без особого энтузиазма, но вынужден был смириться с «техническим прогрессом».

Памятный разговор состоялся на четвёртый день, после того, как наш батальон занял боевые позиции и готовился к бою. Когда обстановка немного разрядилась, майор появился возле УАЗика и захотел умыться, ссылаясь на то, что там на передовой такой возможности не было. Но воды для умывания не оказалось, так как последние три дня завоза не было, а имевшийся запас использовался лишь для приготовления пищи. И тут майора прорвало. Возможно, сказалось напряжение последних дней или его никчемная психика. Позже писарь батальона Куборский рассказал, что эти три дня начальник штаба почти не покидал командирского БМП, чем доставлял немало неудобств командиру батальона подполковнику Габеру, и вообще вёл себя достаточно трусливо. Здесь же майор расслабился и стал кричать, что он пришел с передовой, где постоянно рисковал жизнью, а я – тыловая крыса – не смог приготовить ему воды для умывания. И вообще, меня надо отправить туда, чтобы я на своей шкуре почувствовал ту опасность, которую испытывал он.

Как говориться: «у страха глаза велики». В первые три дня все мы находились в тревожном состоянии, так как готовились к реальному бою. При этом не делали различия между передовой, где окапывались боевые подразделения и тылом, находившимся в пятистах метрах от передовой в тёмной сырой низине, рядом с заросшим оврагом. Наше место дислокации в боевых условиях мне казалось менее защищенным. Поэтому слова майора о том, как он там рисковал своей жизнью, я воспринял с еле скрываемой усмешкой. Да и было в его словах что-то театральное или киношное. А на его угрозу – отправить меня на передовую - я тут же согласился и сказал, что готов хоть сейчас отбыть в окопы. Лучше бы я промолчал. Уже было успокаивающийся майор, стал кричать ещё больше. С человеком произошла настоящая истерика. Очевидно, своей готовностью пойти туда, откуда он пришел, я подвергал сомнению его «героизм».

 В этот период мной одновременно владели два чувства: чувство обиды за несправедливые обвинения в том, что я чуть ли не преднамеренно уклоняюсь от опасности, когда другие рискуют, и чувство стыда за то, что штаб батальона возглавляет такая ничтожная личность. Позже к этим чувствам добавилось чувство жалости к человеку с не вполне здоровой психикой.

Ещё один пример патологического страха продемонстрировал командир взвода связи батальона старший лейтенант Брозгаускас (фамилия изменена). По долгу службы его взвод должен был обеспечить связью все подразделения батальона со штабом батальона, и сам штаб батальона со штабом полка. Перемещался Брозгаускас от одного узла связи к другому в сопровождении двух бойцов-автоматчиков, а для пущей своей безопасности повесил себе на шею не положенный ему автомат, который забрал у одного из солдата своего взвода. Со стороны всё это выглядело каким-то фарсом или игрой в войнушку. Солдаты взвода связи относились к своему «отважному» командиру с едва скрываемым презрением, а за глаза издевательски высмеивали его поведение и поступки.

Слух об «отважном» командире взвода связи быстро распространился по батальону и дошел до командира батальона подполковника Габера – участника ВОВ. Тот вызвал к себе Брозгаускаса вместе с обезоруженным им солдатом, объявил им перед строем выговор и предупредил, что в случае повторения чего-то подобного – отдаст их обоих под трибунал. Игра в войнушку закончилась.

 

«Боевое» ранение и комсомол

Лишь однажды за период нашего примерно двух месячного «боевого противостояния» мне пришлось перевозить раненого бойца. Но ранен он был не на поле боя, а из-за преступной халатности своего же сослуживца.

Стоял погожий солнечный день середины октября. Несколько бойцов-минометчиков, кто, сидя, кто лёжа, отдыхали на нагретом солнцем пригорке. В качестве личного оружия минометчику полагался пистолет, которого не было у пехотинца. В нескольких шагах от отдыхавших сослуживцев один из минометчиков показывал пехотинцу-автоматчику, как надо обращаться с пистолетом. Произошел случайный выстрел, и пуля навылет пробила грудь, лежавшему в нескольких шагах на траве сослуживцу. Ранение было очень тяжелое. Пуля едва не задела сердце.

В считанные минуты возле раненого оказались фельдшер батальона Кикус и, невесть откуда взявшийся, незнакомый мне, старший лейтенант медицинской службы. Они наспех перевязали раненого, и я, в их сопровождении, повез его на УАЗике в санчасть полка, которая находилась от нас в двух-трех километрах. Там раненого вынесли из машины и оказали ему более квалифицированную помощь. Но ранение было очень тяжелым. Требовалась срочная операция в условиях стационара. Раненого снова положили ко мне в УАЗик и я в сопровождении уже другого старшего лейтенанта медицинской службы, севшего ко мне в кабину и двоих медиков, находившихся в салоне, повез раненого в военный госпиталь, располагавшийся километрах в 60-ти от нашего полка. Там нас уже ждали, и раненый без промедления попал на операционный стол. Позже он поправился и вернулся к нам в полк, но вскоре был комиссован.

Ещё один памятный случай в период нашего «лесного стояния» в чешском лесу был связан со срочным приёмом меня и ещё нескольких бойцов в комсомол. Дело в том, что в школьные годы, по ряду причин, я не стал комсомольцем (об этом я писал в статье «Об идеологическом воспитании в СССР» см.: http://kozyrev-gi.ru/pages/ob-ideologicheskom-vospitanii-v-sssr/). Как только спало напряжение первых «боевых» дней, нас - человек 8-10 не комсомольцев первого батальона - собрали на лесной поляне  и объяснили, что в боевых условиях все должны быть комсомольцами. Потом нам выдали бланки заявлений о приёме в комсомол, которые мы тут же заполнили. Потом на фоне растянутой между деревьями простыни нас по очереди сфотографировали на документ. И уже через пару дней нам вручили комсомольские билеты. Так оперативно в СССР решалась проблема массового вовлечения в комсомол и в КПСС в экстремальных условиях. Потом, если что, комсомольская или партийная организация сможет отчитаться, что первыми в бой пошли и совершили подвиг комсомольцы и коммунисты (подробней об этом см.: «Об идеологическом воспитании в СССР»).

 

Триумфальный марш бросок

В один из погожих солнечных дней конца октября наш полк покинул обжитый нами лес и двинулся в сторону германской (ГДР) границы. Маршрут был проложен в обход крупных населенных пунктов, и мы без особых происшествий добрались до ГДР. Выбрав ближайшую удобную обочину, полк остановился для приёма пищи, дозаправки и ночлега. Утром нас ждал ранний подъем, завтрак и триумфальный марш бросок через всю Германскую демократическую республику.

Я не зря употребил слово «триумфальный», потому что в ГДР нас встречали как триумфаторов. Очевидно, маршрут специально был проложен через крупные города, где жители готовились к такой встрече. Мы ехали по центральным магистралям городов, а по краям улиц тысячи немцев приветствовали нас. БТЭРы и другие машины буквально завалили подарками. Нам подавали различные бутерброды, пряности, конфеты, фрукты и овощи, напитки и даже горячий чай и кофе. Нас заваливали цветами и различными сувенирами. На домах и растяжках висели баннеры с надписями типа: «Да здравствует Советская Армия!», «СССР–ГДР – навеки вместе!», «Контрреволюция не пройдет!» и др. Стоило колонне чуть притормозить, как к машинам подбегали немцы с подарками и словами приветствия.

В середине дня наша колонна остановилась вне населенного пункта для дозаправки и приёма пищи, и снова в путь. И снова населённые пункты и города с приветствующими нас немцами. Уже к вечеру мы въехали во Франкфурт на Одере. Стало смеркаться, но город сиял тысячами огней, и было светло как в ясный день. А на улицах десятки тысяч восторженных горожан встречали нас цветами и подарками. Таким образом, наш триумфальный проезд через ГДР проходил по нарастающей. И было ощущение великого праздника и у нас и у встречающих. Прошло 50 лет, а мне кажется, что это было со мной и с моими сослуживцами только вчера – настолько яркие впечатления остались от той незабываемой встречи, от той теплоты и всеобщего единения.

Но, как говориться, праздник не может продолжаться бесконечно. Долгий праздник становиться обыденностью. Видимо по этой причине наша жизнь состоит из контрастов.

 Огни большого города покинули нашу колонну, как только мы въехали на середину моста через Одер и оказались на территории Польши. Контраст был шокирующим. Меня до сих пор не покидают ощущения, что я вышел из сияющего сотнями огней и гремящего десятками оркестров праздничного зала в тёмный сырой переулок. Есть выражение: «с корабля на бал», но к данному случаю применимо другое – «с шикарного бала на неубранное и не освещенное в тёмное время суток  зыбкое суденышко».

Сразу после моста мы въехали в полутёмный польский город. Возможно, маршрут был специально проложен по окраине города и мы не увидели освещенный огнями центр города. Возможно, на мое восприятие повлиял только что пережитый праздник, случившийся с нами в целом в ГДР и на немецкой части города, в частности.  Но от польской части города у меня сложилось самое удручающее впечатление.

Выехав загород, наш полк остановился на ночлег. Впереди нас ждал неблизкий маршрут через значительную часть польской территории до своего «родного» Гвардейска, и насыщенный незабываемыми впечатлениями день сложного пути.

 

Нищета и благотворительность

В обществе постоянно идут дискуссии по поводу того, что приятнее: получать подарки от других или дарить их другим. По этому поводу существует множество мнений и аргументов как «за», так и «против». По мне, так и то и другое может доставлять человеку удовольствие или удовлетворенность. При этом важен контекст: сложившаяся при этом действии ситуация, положение и заслуги дарителей и получателей и многое другое.

В городах и населённых пунктах поляки нас встречали тоже достаточно активно, шумно, но с иным настроем и иными целями. Они не собирались дарить нам подарков, а  выпрашивали подарки у нас. При этом они выкрикивали что-то типа «Пан, сигареты!», «Пан, сувенир!» и др. Очевидно, это и было целью их сбора вдоль дороги, по которой двигалась наша военная колонна. Мне это напомнило кадры из фильма «12 стульев», где голоштанная ребятня бежит за проходящими мимо машинами, выкрикивая «Деньги давай!». При этом в толпе встречающих, кроме преобладающего числа подростков и молодежи, было немало и взрослых, как мужчин, так и женщин.

Как говориться в известном романе: «Всё смешалось в доме Облонских». Мы из вчерашних получателей подарков в течение ночи превратились в дарителей. Из БТРов и других машин на обочины дороги посыпались пачки сигарет, консервов, а так же подаренные нам немцами сувениры и другие, накануне подаренные нам подарки. Поляки реагировали бурно и весьма агрессивно, стараясь первыми завладеть летящим из машины подарком. Нередко возникала опасная ситуация, когда люди бросались, чуть ли не под колёса, и нам приходилось резко тормозить и выворачивать руль.

Мы с Кикусом сначала стали бросать собравшимся вдоль дороги полякам сигареты, которых у нас скопилось более половины солдатского рюкзака. Вначале бросали целыми пачками, а потом, чтобы досталось большему количеству жаждущих халявы, стали бросать поштучно. Когда сигареты закончились, стали бросать консервы, которых у нас тоже скопилось прилично. И лишь когда в рюкзаке осталось несколько банок, мы решили, что сеанс благотворительности пора заканчивать. Ведь что-то надо оставить и себе.  В других машинах, видимо, тоже запасы постепенно иссякли. На обочину всё реже и реже летели подарки, и всё меньше поляков выходили нас встречать.

Заключительной точкой нашей «благотворительности» на польской земле можно считать потушенный нами польский автомобиль. А случилось это так. Мы уже с сумерках ехали по окраине небольшого польского городка. В сотни метрах слева от дороги находились какие-то двух-трех этажные здания типа магазинов и кафе. Рядом – освещенная площадка со стоявшими легковыми автомобилями и микроавтобусом. Пожилой крупного телосложения поляк возился спереди микроавтобуса под капотом. И вдруг в моторном отсеке вспыхнул яркий огонь. Поляк отскочил от горящей машины и, увидев нашу колонну, стал истошно кричать: «Гашич, гашич – тысяч злотых». Было понятно, что погорелец просит огнетушитель и готов заплатить за него тысячу злотых. Колонна на минутку остановилась. Сразу из нескольких машин выскочили наши ребята с огнетушителями и в считанные секунды затушили горевшую машину. Также быстро они сели по своим машинам, и колонна тронулась. Хозяин злосчастной машины стоял ошеломлённый быстротой случившегося и, очевидно, счастливый от того, что его машина была спасена. Заплатить тысячу злотых за «гашич» он не пытался, а у него их никто и не требовал.

Вскоре полк наш остановился для приёма пищи, дозаправки и ночлега. Это был наш последний ночлег на польской земле. До границы с СССР оставались считанные километры.

Радость возвращения и ожидание новой неизвестности

Возвращение домой после длительного похода – всегда праздник. Особенно для тех, кого в Гвардейске ждали родные и близкие. Но торжественной встречи не случилось. Полк, как и после «большой тревоге» сразу прибыл на военный полигон близ Гвардейска. Там мы простояли два-три дня, пока в полку разбирались с призванными из запаса «партизанами». Они в это время сдавали полученное раннее оружие, обмундирование, оформляли документы и разъезжались по домам. А уже после этого, мы вернулись в свои казармы. И наша жизнь с первых дней вошла в привычное русло, как будто и не было трех с лишним месяцев бесконечных походов и трех стран, в которых нам пришлось побывать.

Через несколько дней по прибытию в часть, в начале ноября 1968-го, я оформил себе увольнительную в город. Стыдно сказать, но за полтора года службы это была моя первая официальная увольнительная. Оказалось, что она была и последняя. Но об этом позже.

В увольнение мы пошли с моим другом и сослуживцем Кудратовым Аликом, с которым подружились ещё в первые месяцы службы на целине. Сначала походили по городу, который в принципе не знали. А потом пошли в дом офицеров на танцы, предварительно подкрепившись (для храбрости) «зубровкой». Я как-то сразу заприметил невысокую стройную симпатичную девушку и пригласил её на танец. Она была не против, и мы протанцевали с ней весь вечер. Потом я её  проводил до дома и договорился о новой встречи, которая предполагалась через неделю опять в доме офицеров.

В ожидании желанной встречи с моей новой знакомой Ириной, я ходил в приподнятом настроении. Но через пару дней после увольнительной ко мне подошел писарь батальона Куборский и по дружески сообщил, что в штаб пришел приказ – срочно командировать энное количество уже опытных водителей в Чехословакию. Это было связано с многочисленными дорожно-транспортными происшествиями, виновниками которых были наши неопытные военные водители. Куборский сказал, что я в списке значусь первым и меня приказано командировать вместе с моим санитарным УАЗиком.

Ехать опять в неизвестность, мне очень не хотелось, и я спросил Куборского – есть ли возможность откосить от этой поездки. Он посоветовал мне обратиться к зампотеху батальона старшине Дорофееву. С Дорофеевым я был в хороших доверительных отношениях. Он выслушал меня и посоветовал ехать, пока посылают с УАЗиком, а то ведь могут послать без машины как БТЭРщика. Дело в том, что во время «лесного стояния» в ЧССР все водители хозвзвода, и я в их числе, прошли переподготовку на водителей БТЭР-152. И в моем военном билете была соответствующая запись, скрепленная печатью.

 Менять ставший мне родным санитарный УАЗик на тяжелый неуклюжий БТЭР мне, конечно же, не хотелось, и я смирился с непредсказуемостью своей судьбы. Ведь она, как я позже пришел к выводу – воздает каждому по его заслугам.

Конец первой части

 



[1] Глушко Ю.А. Чехословакия-68. Взгляд советского офицера из прошлого в будущее / Юрий Глушко. – Минск: А.Н. Вараксин, 2015. С. 91-92.

[2] Там же.

[3] Битва за Воронеж. Мадьяр в плен не брать.  https://kaktotak.club/blog/43643074338/Bitva-za-Voronezh.-Madyar-v-plen-ne-brat.?tmd=1

 

Смотрите также:





 
01   НОВОСТИ
02   БИОГРАФИЯ
03   НАУКА
04   ПУБЛИЦИСТИКА new
05   ОТКРЫТЫЙ ЭФИР new
06   ЛИРИКА
07   КНИГИ
08   СТУДЕНТАМ
09   ВИДЕО
10   ГОСТЕВАЯ
11   КОНТАКТЫ
12   ENGLISH new

При использовании материалов с сайта
ссылка на автора обязательна!