9. Творческий вечер

«Бесконечны пути совершенства,
О, храни каждый миг бытия!
В этом мире одно есть блаженство –
Сознавать, что ты выше себя»
В. Брюсов. «Обязательства»

Пролог

Для смуты Разума есть веские причины:
– Величье жизни, и убожество кончины;
И то, что вместе с бренным телом разом,
Померкнет и погибнет всякий Разум.
Не каждый Разум может с тем смириться,
Что вместе с телом должен раствориться.
И потому, себя любимого любя,
Бессмертья он желает для себя!

               ххх

Однажды в тихий добрый вечер,
Когда уже фонарь светил,
Мой друг на творческий Вечер
Меня с собою прихватил.
А друг тот – критик был известный
В различных творческих местах;
Собою статный, интересный,
С улыбкой светлой на устах.
Картины Тициана, Рафаэля,
Как спец, он чётко различал;
В божественность таланта веря,
Серьёзной музыке внимал.
Мог процитировать Сенеку,
Шекспиру отдавая честь;
И объяснить любому человеку:
Какая суть в любом творенье есть.
В поэзии он классику ценил,
И в творческой богеме спецем слыл.

Тот вечер состоялся в мастерской,
В которой скульпторы-художники творили,
И в обстановке, с виду, непростой,
В том помещении, порою, сами жили.
В большом, пропахшем краской зале,
То в одиночестве, а то гуртом,
Скульптуры скорбные стояли,
И думали о чем-то, о своём.
Мольберты с замыслом творца,
Незавершенностью манили,
Непосвященному о чём-то говорили,
Не раскрывая суть творенья до конца.
Картины в рамках и без рамок,
Сумбурный дополняли антураж:
Напоминавший разорённый замок,
Иль торгаша небрежного пассаж.

Там в центре зала мощный стол стоял,
Который в жизни всякое видал:
На нем не раз скульптуры оживали,
И сад весенний на картине расцветал.
Нередко за столом тем водку распивали,
Творец усталый там, порою спал;
И в творческом порыве, иногда,
Там муз изменчивых витала чреда.
Но в этот необычный вечер,
Огни горели, словно в храме свечи,
Стол был от музы отрешен,
И в скатерть самобранку превращен.

Здесь на застиранной скатёрке,
Непрезентабельной на вид,
Лежали на подносе фрукты в горке,
С дороги возбуждая аппетит.
Открытые консервы в банках,
Стояли запахом маня;
Вишнёвая наливка в склянках,
Как самозваная родня,
Стояла рядом со столичной водкой.
А рядом – баночка с селёдкой,
Манила стопочку налить
И ею срочно закусить.
Ещё – колбасная нарезка
Стол дополняла очень веско.
В пластмассе радужного цвета,
Различная фруктовая вода,
Разлитая в подвалах где-то,
Стол дополняла, как всегда;
И горки хлеба – тут и там
Той сервировки довершали срам.

Я много лет во времена младые
В общагах разных проживал;
И помню те застолья холостые,
Когда подобные столы я накрывал.
Поэтому ничуть не удивился
И к трапезе небрежной и простой,
Я в коллектив мужской спокойно влился,
А после третьей – стал, почти, как свой.

Ну, а теперь, читатель терпеливый,
И прочие – враги или друзья,
Своей строкой неторопливой,
С компанией вас познакомлю я:

В заляпанном халате скульптор Серафим,
Был самым колоритным из творцов;
Он как Олимп был в телесах неколебим,
А в творчестве – наследник дедов и отцов.
Своею полу лысой крупной головой,
Усами, баками, курчавой бородой,
Он на Сократа походил,
И данное сравнение любил;
И отзываться был он рад
На имя легендарное – «Сократ».
И данное сравнение любя,
Он статуи философа ваял:
В тех образах копируя себя,
Он посторонних сходством удивлял,
Когда невдалеке с той копией стоял.

Ещё там был художник Тимофей,
Которого все кликали – «Тимоха»;
Он среди всяких творческих людей,
Известен был весьма неплохо.
На голове – как шапка, шевелюра,
Бородка клинышком – Калинину под стать;
Засаленная куртка из велюра,
Землистый цвет которой, сложно угадать.
Он был недюжинного роста
И сухощавый, как бамбук;
Сутулостью напоминал он знак вопроса,
И мельницу – движеньем длинных рук.
Эпоху Возрождения Тима обожал;
Художникам-кумирам той эпохи подражая,
Он женские нескромные натуры рисовал,
Взаимности от женщин тех, не зная.
Но нуворишей частные салоны,
Порой к нему ходили на поклоны:
Чтоб что-нибудь пикантное купить,
И стены замка пошлостью покрыть.

Ещё там был поэт Василий Генин,
Что обожал народный вольный стиль.
Его рекли: кто – «Ленин», кто – «Есенин»,
Но чаще попросту – «Василь».
Ему Есениным хотелось быть,
И внешне на поэта походить;
Но лысина – сравнению мешала,
И много комплексов поэту доставляла.
Поэтому, те комплексы решая,
Он приобрел, коричневый берет,
И лысину от шуток защищая,
Его он носит, не снимая, много лет.
В поэзии он ретроградом слыл,
И футуризм как форму презирал;
Во всём он классику любил,
И сам её, по мере, создавал.
Но иногда, для пополнения бюджета,
Рекламные стишки он сочинял,
И проклиная горький рок поэта,
За те стишки он деньги получал.
А что поделаешь? – коль классика его,
Не волновала больше никого.

Но самым необычным из друзей,
Был физик-ядерщик, ученый – «Фарадей».
Его друзья так в шутку нарекли,
И на шутливую известность обрекли.
На всё он прагматичный взгляд имел
И был в своих оценках дерзко смел;
Духовность он с порога отметал
И формулы, как молнии метал.
Как инородный на Парнасе элемент,
Он в творчестве не различал детали;
Но появлялся ровно в тот момент,
Когда творцы стаканы наливали,
И за успех, иль неудачу выпивали.
И вот тогда – за дружеским столом,
За разговорами о творчестве былом,
Тот Фарадей, как парадоксов друг,
Шокируя творцов заветный круг,
Мог мыслью нестандартной удивить,
Научно ту идею подтверждая,
И третий глаз для творчества открыть,
Порою сути в том открытии не зная.

Ну, что ж, друзья! Я описал, как мог,
Всех, кто на вечере том был;
И, думаю, настал тот срок,
Чтоб я к самой беседе приступил.

И вот когда поднятые стаканы,
Пустыми, опустились вновь,
И возбудилась в жилах творческая кровь,
Словно застигнутые светом тараканы,
Мой критик, Вечер тот открыл,
И так о предстоящей теме говорил:

«Мы собрались за дружеским столом,
Как в творческих кругах ведётся,
Поговорить о главном, о святом:
Как наше «дело» в предках отзовётся;
И сохранят ли те творения века,
Что создавала мастера рука?
И будет ли востребовано снова,
Поэтом сказанное слово?
И станет ли известным тот портрет,
Которому, пока, в музеях места нет?
И сможет ли народу вдруг явиться,
Та статуя, что на складах пылиться?
И вспомнят ли потомки имена,
Тех, кто для вечности творил;
И жизнь свою, до капельки, до дна
Своим твореньям посвятил?
И прежде, чем на водку нам налечь,
И разум хмелем замутить,
Пусть каждый произносить речь,
О том, как с вечностью нам быть.
И впредь, других не принуждая,
Пусть каждый сам, по мере, пьёт,
И сам себе в стаканы льёт,
Лишь за себя за трезвость отвечая»

И первым слово взял Сократ.
Он в речи робости не знал,
И говорить о вечности был рад,
К которой и себя он причислял:

«Пусть благородный конь Пегас,
Веков унылых не считая,
Над бренностью возносит нас,
Бессмертье, по заслугам раздавая!
Ведь скульптор, как Творец-ваятель:
Его бессмертье, верно, ждет,
Коль он шедевры создает,
Как наш единый Бог-создатель.
Ведь созданный из мрамора Давид,
Микеланджело прославил на века;
И вечности нещедрая рука,
Его в своей истории хранит.
Огюст Роден «Мыслителя» создал,
Как мудрости нетленный идеал;
И тем себе бессмертие сыскал.
Другой такой творец – Бернини,
«Экстаз Святой Терезы» воплотил в гранит;
И страсти те волнуют нас поныне,
А вечность – имя мастера хранит.
Я верю, что творцов бессмертье ждет,
Тех, кто шедевры людям создаёт.
Поэтому, для нас бессмертье – не вопрос:
За скульпторов я предлагаю тост!»

Когда стаканы снова опустились,
И страсти понемногу улеглись,
Творцы к беседе возвратились,
И речи новые чредою полились.

Вторым, художник молвил слово,
Над публикой маяча каланчёй.
Он говорил торжественно, сурово,
О доле «нашей» непростой:
О том, что, сколько гениев великих
Шедевры создававших в нищете,
При жизни незамеченных, безликих,
Как вопиющие пророки в пустоте.
Он говорил о Модильяни и Ван Гоге,
О Вермере, Гогене, Писсаро,
К которым люди были очень строги,
Которым в жизни очень не везло.
И лишь потом, когда творца не стало,
Доросший до творений тех народ,
Творцу посмертно славу воздаёт,
И за шедевры платить он немало.
«Поэтому я речь веду о том,
Как нам при жизни гения узнать,
Чтоб не по смерти, не потом,
Ему все почести воздать.
Друзья! Я предлагаю тост,
Чтоб гений каждый узнан был,
В достатке, в радости творил,
В бессмертье, прокладывая мост»

А третьим, слово взял поэт.
Он о своих собратьях говорил,
Всё, что до времени копил,
Наверное, уже немало лет:

«Друзья! Мы в силах угадать,
Как слово наше отзовется!
Покуда сердце наше бьется,
Поэтам будет что сказать!
Я не о тех, что ради славы,
Локтями, пробивая путь,
Зад опостылевшей державы,
Стремятся вовремя лизнуть.
Я о других: простых и честных,
Что воли сильных вопреки,
Порой при жизни неизвестных,
Свои печатают стихи.

Наш мир, увы! несовершенный,
В своей юдоли непростой;
Не часто голос вдохновенный
Звучит над бренной суетой.
Нередко проходимцы и тираны
Поэтам закрывают рот;
Через интриги и обманы
Тернистая дорога их ведет.
Они как факелы горят,
Собой, не дорожа,
Босыми душами стоят
На острие ножа.

Поэт – как ноющая рана,
Что болью общества живёт,
И в век свой краткий, неустанно,
Он к правде-матушке зовёт.
Его божественная лира,
Покорности взрывая сон,
Как всенародная секира,
Тиранов разрубает трон.

Их век трагичен и недолог –
Пророки долго не живут –
И множат годы мартиролог
Тех, что на небе звезды ждут.
Порой убитых на дуэли,
Или в подвалах ГубЧКа:
Те, что душой кривить не смели,
Оставшись молодыми на века.

Я за поэтов предлагаю тост,
За тех, что Истине служили;
За тех, что среди бурь и гроз,
Своё призванье не забыли!»

…Поэт замолк, держа стакан в руке,
Которая слегка дрожала,
А по его обветренной щеке,
Слеза солёная бежала…

Творцы стаканы поднимали,
Как непомерный груз времен.
Поэтов павших, поминали,
Словно во время похорон.
А я вдруг, сердцем ощутил,
Как будто третий глаз открыл,
Что души павших тех поэтов,
Что молодыми полегли,
Витают рядом, в зале этом,
Как будто в гости к нам пришли.
И вместе: Лермонтов, Васильев,
Есенин, Пушкин, Клюев, Блок:
Эфира не жалея крыльев,
Явились в неурочный срок,
Чтоб с нами чуточку побыть,
Нас музой доброй вдохновить;
И улетая на Парнас,
В сомнениях оставить нас.

Четвертым слово молвил Фарадей –
Любитель непредвиденных идей.
Затылок теребил он ненароком,
И терминов заумных избегал;
Но мнил себя почти пророком,
Когда свои идеи излагал:

«Наверно я, скажу банальность,
Но дело движется к тому,
Что скоро, никакая гениальность
Не сможет по интеллекту своему:
Как ей не пыжиться, не биться,
С искусственным умом сравниться.
И этот самый интеллект,
Что у спецов «ИИ» зовется,
Как жизни завтрашней проспект,
К нам неуклонно в двери рвется.
И человек, доверившись ему,
Себя, отнюдь, не напрягая,
Придет к истоку своему,
Что равен – примитиву Рая.
Картины, статуи, стихи,
ИИ создаст за несколько минут,
Замолит грешнику грехи,
Наметит жизненный маршрут.
Накормит сытно, уберёт,
Станцует, песенку споёт,
Уложит, сексом обеспечит,
Душевные терзания залечит.
А если надо, то накажет,
Иль долго жить, кому, прикажет:
И перво-наперво, тому,
Кто не понравится Ему.

И стимулов не будет размножаться:
Семья, как институт, умрет,
И за любовь не будем мы сражаться:
Она, как пережиток, отживёт.
– Коли всего и всем хватает,
То воля к жизни – умирает –
И этот, заманушный Рай,
Для человека – крайний край;
Он человечество убьет,
Избавив Землю от напасти,
Иль в примитив его введёт,
Животные ему, оставив страсти.
И наши уцелевшие потомки,
Захоронив компьютеров обломки,
Вернутся вновь в палеолит:
К тому им будет путь открыт.

Поэтому, не хочется гадать,
Но очень даже может стать:
Что ваш пред Музой страстный трепет,
Словно наивный детский лепет,
С годами, постепенно, отживёт,
Иль формы новые найдет.
Как говорят: «Всё в божьей власти»,
Но, если мыслить по уму,
Все ваши творческие страсти,
Не станут нужны никому»

Оратор смолк, лишь часики стучали,
Что сиротливо зябли на стене,
Да бегали мурашки по спине
Творцов, что находились в зале.
Смущённые заявой Фарадея,
Как гения, пророка и злодея:
Творцы в недоумении молчали.
Невольно пауза случилась,
Как перед боем тишина;
Но ярость благородная копилась,
Что для атаки воину нужна…

И басом тишину взрывая,
Заговорил и закричал Сократ:
«Ты что нам здесь пророчишь, гад!
Ни совести, ни берегов не зная…»
Художник в такт ему кричал:
«Давно я контру замечал,
Что на груди своей пригрели,
И вот уж ягодки поспели…»
А следом, говорил поэт:
«Я замечал немало лет,
Крамолы лютой явный след:
Как смеешь ты, служитель Сатаны,
Вещать о том, что мы обречены!?...»
А критик успокоить всех пытался,
И что-нибудь хорошее сказать,
Но шум и гам лишь только разгорался,
И ссору, было не унять…

И тут наш критик музыку включил:
И песня русская рекою полилась,
И голос дивный свару заглушил,
Той песни устанавливая власть.
А песня вольная, то реченькой журчала,
То лебедем парила в небесах,
То полем с ветерком она бежала,
И эхом вторила в сердцах…

И спорить станет не с руки,
Коль сердце с песней запоёт;
И всем невзгодам вопреки,
Куда-то в небо понесёт…
И все эти хмельные страсти,
Что так внезапно поднялись;
Как мимолётные напасти,
От песни смолкли, улеглись.
И вот уже стаканы вновь налиты:
Творцы за дружбу выпивают,
Как водится, – друг друга уважают,
И все они в своих сужденьях квиты.

                      xxx

Я покидал творцов тех на рассвете,
И думал: что нигде на белом свете
Нельзя такой компании сыскать;
Где дружба, ссора и любовь,
Тщеславья простота и божья благодать,
Волнуют людям творческую кровь,
Которая способна бунтовать.
Но дружба в результате побеждает,
И новые нам встречи посылает.