4. Беседа с аксакалом

«На нас ордой опьянелой
Рухните с темных становий –
Оживить одряхлевшее тело
Вольной пылающей крови»
В. Брюсов. «Грядущие гунны»

Пролог

Всё реже свадьбы на Руси,
короче свадебные тосты;
но увеличились погосты:
– неси покойников, неси!
Народ под бременем жлобов,
теряет жизненные силы,
и рубит сосны для гробов.
и роет свежие могилы.

               х х х

Я в поисках истин заветных,
Вопросов, порой, безответных,
В дороге часов не считая,
Дошел до приметного края.
Тот карай – близ седого Памира,
Зовут в народе крышей Мира.
Там Средней Азии Восток
Горами небо подпирает,
И ледниковых гор поток,
Сады нектаром наполняет.
Там тень летящего орла,
Неслышно по скале скользит,
И как разящая стрела,
Кому-то гибелью грозит.
Там скал унылых череда,
Стеною небо закрывает,
И селевых поток вода,
Деревья с корнем вырывает.

Там тропка узкая в горах,
Бежит над пропастью в ущелье;
Потока горного веселье,
Вселяет людям божий страх,
И ужасает робкий взор
Величье и коварство гор…
На той тропинке, каждый шаг
О смерти нам напоминает,
И лишь извечный друг – ишак,
Людей веками выручает.

И выбегая на простор,
Тропинка путника выводит
Туда, где лето хороводит
Садов тенистых разговор.
Там склон шиповник застилал,
Горя, как розовый закат,
И по ущелью рассылал
Цветов душистый аромат.

Там глинобитные кибитки –
Веков ушедших пережитки –
Теснятся на гористом склоне
И тополя стоят в поклоне,
Под ветром голову клоня,
Веков традиции храня.

Там старцы годов не считают,
Века как минуты текут.
Там жен за калым покупают,
В тандырах лепёшки пекут…

В краю гористом, среди скал,
Где коршун над вершиной вился,
Жильё седого старца я сыскал,
И в гости к нему попросился.
Тот старец, как король на троне,
Сидел на выцветшем ковре,
В чалме цветастой, как в короне,
И важно улыбался мне.
Меня, оценивая взглядом,
Быть своим гостем пригласил,
Зелёным чаем угостил,
И я присел со старцем рядом,
С дороги жажду утолить,
И по душам поговорить…

Мудры традиции Востока:
Там люди о делах со встречным
Не говорят, как бы, с наскока,
А прежде говорят о вечном.
Старик спросил: здоров ли я?
Я отвечал: – вполне здоров.
– Здоровы ль дети и семья,
И есть ли у семьи той кров…
И я подобные вопросы,
С участьем старцу задавал,
И на «семейные» расспросы,
Ответы, тоже, получал.

Любезностей поверхностный обмен,
Как основных вопросов ожиданье,
Взаимных взглядов легкий плен,
И доброго здоровья пожеланье.
И в этих разговорах ни о чём,
Мы о своих истоках вспоминаем:
Про близких и родных, и отчий дом,
И сердце для беседы открываем.
Восточных разговоров вязь,
У нас за чаем, словно чай лилась…

Когда же ритуал мы соблюли,
Родных и близких вспоминая,
Мы собеседников друг в друге обрели,
Дистанцию при этом соблюдая.
И лишь тогда у старца я спросил,
О том, на что прямых ответов нету.
О том, зачем я не жалея сил,
Хожу-брожу по белу свету:

«Скажи, о, мудрый аксакал!
Достойный сын земли Востока.
Ты в жизни многое видал,
Седым и мудрым став до срока:
В чём нашей бренной жизни суть,
Порой нелёгкой и убогой?
И с чем в конце придем мы к Богу,
Когда земной закончим путь?
И как нам жизнь свою прожить,
Чтобы бессмертье заслужить?».

И мудрый старец, славя Бога,
Который, позволяет знать,
Поразмышляв ещё немного,
Стал о моём вопросе рассуждать:

«Я прожил много трудных лет,
Земную мудрость постигая,
И род свой славный, продолжая,
Чтоб жил тот род не зная бед,
Земли просторы заселяя.

И пусть я славы не сыскал,
Своей я жизни не стыжусь,
Я крепкую семью создал,
И этим делом я горжусь.
Ведь наши дети – без сомненья,
Суть племени и рода продолженье.
Коль в почву рода не бросаешь семя,
А думаешь лишь о себе самом,
Хиреет, чахнет, вымирает племя,
И разоряется твой отчий дом.
И от того природа не страдает,
А выбирает новый сильный род.
И память об ушедших всуе тает,
А жизнь иными красками цветёт.

Поэтому не думай о высоком,
Стремясь, неведомые дали покорить.
А наполняй свой род витальным соком,
И род тот вечно будет жить!
Коль детский смех в семье звучит,
Аллах тот дом всегда хранит.

В семейном деле правила важны,
Которые идут от праведного Бога.
Я содержу в достатке три жены,
И соблюдаю правила те строго.
И в этом деле важно постоянство,
Чтоб множить род в любые времена.
Числом детей осваивать пространство,
Другие, вытесняя племена.
Поэтому и дочери мои, и сыновья:
– Огромная и дружная семья.
А внуков, правнуков моих не сосчитать:
Вот в том и состоит земная благодать,
Которую, не забывая Бога,
я сам себе могу создать!
Поэтому на смерть без страха я смотрю:
Потомством я себе бессмертие творю».

«О, мудрый аксакал, годами убелённый!
В свой род так преданно влюблённый.
Вокруг тебя детей и внуков рать,
Которых ты не в силах сосчитать:
Они в лишеньях и в нужде живут,
Достатка должного не зная,
И зрелости, порой, не достигая,
Нередко от нужды-болезни мрут.

А ты одной охвачен страстью:
– Плодиться из последних сил,
Среди нужды и вырытых могил,
В семье, подверженной ненастью.
Не лучше ли свой ограничить род,
Но знать, что каждого в семье
достаток ждёт?».

И старец, мысленно,
молитву прочитал,
И не спеша, такой ответ мне дал:

«Коль дети в праздности,
в достатке пребывают,
– Изнеженные баловни судьбы –
То неспособными для жизни вырастают,
И не годятся для отчаянной борьбы.
История примерами пестрит,
И есть в ней слово «сибарит»:
Изнеженных людей так называют,
И люди те бесславно вымирают.

Меж тем, природа мудрая из года в год
Отбор над всем живым ведёт:
Здоровых, сильных, смелых поощряя,
А слабых, ленных, хилых удаляя.

Орел до трех птенцов рожает,
Откладывая яйца под себя.
Из них один птенец лишь выживает,
Других соперников без жалости губя.
И только тот, оставшийся – один
Горам и небу будет господин.
В боях с рожденья закалённый,
Он будет хищник непреклонный,
Стремящийся на смертельный бой,
С любым, кто послан был судьбой.

В людской семье – закон иной:
Хоть братья и скандалят меж собой,
Но друг за дружку, как скала стоят,
И брата в драках защищает брат.
А сильный здесь для слабого – кумир,
С которого слабак пример берёт,
И прочим в драке спуску не даёт,
И смотрит с вызовом на внешний Мир.

Поэтому в лишеньях вырастая,
Друг друга, побивая и любя,
Сыны мои, как злая волчья стая,
Готовая сражаться за себя.
И нет особого разлада между ними,
Коль им сражаться суждено с чужими.
И слабый, пред ними – пусть дрожит:
С пути-дороги их – бежит!»

…И вспомнил я как в городах России,
Такие волки, дружные и злые,
Толпой на одиночек нападают,
И жалости к другим они не знают…

«О, мудрый аксакал, поклонник Бога!
Детей растишь ты в скудости и строго,
Их на кого-то, вечно натравляешь,
И целей созидания не знаешь.
Они растут отважными бойцами,
Готовыми стрелять и убивать.
Но, прокормить себя не могут сами,
И едут на чужбину пищу добывать.
Своя ж страна – от нищеты страдает,
Подачками живя из года в год.
И мудрых созидателей не знает,
По свету распыляя свой народ.
Один ты, век свой доживаешь долгий,
Среди заброшенных отеческих могил.
А где-то на чужбине рыщут волки,
Которых ты так трепетно растил».

Вздохнул с печалью Аксакал,
И в оправданье, мне сказал:

«Угодно это Богу или нет,
Мы до конца того не знаем.
Пусть небеса дадут тебе ответ,
А мы, на волю Бога уповаем.
Но у природы волчьи законы:
– Тот правит, у кого винтовка и патроны!

Когда великий Вечный Рим,
Без жалости, не мудрствуя лукаво,
Со всем величием своим,
Мечём своё отстаивая право,
Окрестные народы покорял,
Он либеральные советы отвергал.
Империя Его росла и расширялась,
И новые вставали города;
И силой власть повсюду утверждалась:
Тогда, казалось – навсегда.
И Силу ту народы принимали,
И воинов своих империи давали.

Но время шло, как неизбежный рок:
В империи богатства накоплялись,
Лихие воины в довольстве вырождались.
И зримым стал известный нам урок:
Терялась вера, тяжелело брюхо,
И не было уже той воли-духа,
Чтобы империю творить и охранять,
И славная история вернулась в спять:
Рим был повержен дикой волчьей силой,
И плачут вдовы над его могилой.

Истории закон давно известен:
Когда родной аул становится нам тесен,
Идем мы новые пространства покорять,
И кровь, застывшую в народах разбавлять.
Так крестоносцы из пресыщенной Европы,
Холили гроб Господень воевать…»

…А я, вдруг вспомнил
Чингисхана и Батыя,
Чьи орды грозные и злые,
Топтали хлеб святой Руси,
А уж потом – России.
Не раз голодной Азии Восток,
В определенный роком срок,
Чтоб разредить аулов населенье,
Захватывал чужие города-селенья:
И сеял пустоту вокруг себе,
Народы прочие губя…

Меж тем гостеприимный аксакал,
Своё сказанье продолжал:

«…Мои сыны, как санитары леса:
Хоть варвары, но вестники прогресса.
Они лишь слабых, хилых убивают,
От слизней очищая города,
И их дома-хоромы заселяют,
Как это делалось всегда,
Чтоб буйной кровью племя оживить,
И новый рост прогрессу заложить.

Не разум их от дома гонит,
Не к ближнему и дальнему любовь;
Им жизни страсть, набатом в сердце звонит,
В их жилах буйствует младая кровь!
Сама природа в них ключом клокочет,
И вырваться на свет и волю хочет.
И пусть они изысками не блещут:
Манерный этикет – не их конёк и стать.
От буйства их – другие пусть трепещут;
Они же – будут слабых покорять!»

...И мне вдруг стало как-то больно:
И о прогрессе вспомнил я невольно,
Который Азия на Русь с мигрантами несёт
И нам проблемы новые даёт:
Чтоб жили на Руси, как в кишлаке,
Как в азиатском горном далеке.
Но я свои сомненья заглушил,
И собеседника спросил:

«О, мудрый аксакал, любвеобильный,
Ты, как мужчина, видно, сильный!
Но жен твоих не радует судьба,
Ведь каждая из них, по сути, как раба.
Их повседневный тяжек труд:
Они всю жизнь детей рожают,
Готовят, убирают, ткут,
И в заточении бесславно умирают».

«Своих мы жен за плату покупаем:
– Калым их семьям за невесту отдаём.
Поэтому отказа в них не знаем,
И в добром здравии живём.
Роль женщины – мужчину ублажать,
Поддерживать очаг, стирать и ткать,
И крепкое потомство в срок рожать.
Лишь те народы, выживают,
Чьи женщины без устали рожают.
А те народы – либералы,
что волю женщинам дают:
– Хиреют, чахнут, мрут.
Не станет женщина рожать,
Коль ей свободу-волю дать!»

«О, мудрый аксакал,
не знающий сомнений:
– Наставник новых грозных поколений.
Ты в возрасте жену младую покупаешь,
Чтоб жажду страсти утолить.
И как рабу её к постели принуждаешь,
Не позволяя ей желанного любить.
Она же – юная и телом и душой,
Наверное, не хочет быть с тобой,
Себя в объятьях молодого видит,
Тебя ж по жизни ненавидит,
И тайно, очевидно ждёт,
Когда же смерть тебя возьмет?!»

«Ты прав, о, путник непростой,
С моралью-совестью больной.
В семейной жизни, без сомненья,
Есть доля силой принужденья.
Но если женщина свободой обладает,
И по своей любви живёт:
Она мужей своих без устали меняет
И новой страсти неустанно ждёт.
А если женщина в заботах и делах
Из года в год детей рожает,
И ведом ей Закона страх,
Она о глупой страсти забывает.

Поэтому, мой гость критичный,
Сторонник права и морали.
Природа движется стезёй привычной,
Нам, открывая сумрачные дали.
А я, лишь волю Бога исполняю,
В своей семье, в своём роду.
И в том сомнений я не знаю,
И от Всевышнего – награды жду.
Я перед Богом и пред родом чист,
И ждёт меня на небе – путь лучист»…

                       Х Х Х

В сомненьях горный край я покидал,
Сюда опять вернуться не мечтая,
И новые пути-дороги намечая,
Несчастных старца жен я вспоминал.
Ещё я думал о России –
о бедной родине моей,
Которая уж много лет и дней,
Детей в достатке не рожает,
И постепенно вымирает…