2. Отшельник

«Денно и нощно всевышнего
Молит: грехи отпусти!
Тело предай истязанию,
Дай только душу спасти!»
Н. Некрасов «Кому на Руси жить хорошо»

Однажды я на утренней заре,
Когда природа красками играет;
Нашел себе приют в монастыре,
Где страсть в молитвах засыпает.
Меня монахи чаем угощали,
Неспешный разговор вели,
И между делом рассказали,
Про старца, что живёт от них вдали.

Тот старец уж десятый год,
Своими думами гонимый,
Не сломленный и нелюдимый,
В глуши неведомой живёт:
Постится, молится, говеет,
Своей кончины, верно, ждет;
И от него уж смертью веет,
Но Бог его, зачем-то, бережет.

Он недоступен, нелюдим,
С другими знаться не желает.
Лишь Божьей волей одержим,
Молитвам время посвящает…

И я, собравшись в тот же миг,
На путь настроенный всегда,
Решил направиться туда,
Где жил с причудами старик.

…Я про отшельников святых,
Уже наслышан всуе был.
Египетский Антоний среди них,
Один из первых, кто в пустыне жил.
Он смолоду убежище искал,
Чтоб в нём без устали молиться,
Говеть, страдать, поститься…
И, говорят, святым провидцем стал.

Младую жизнь, без жалости губя,
Без малого сто лет в глухой пустыне,
Среди других прославил он себя,
И славен тем чудачеством поныне.
Тогда же богомольцев череда,
Рабов фантазии и дурости чужой,
Пошла в отшельники на долгие года,
Таща других безумцев за собой.

…Как часто нас к себе влечет,
Чужих ошибок горький мед.
И мы на огонёк летим,
И в нём, как мотыльки горим…

Воистину! – безумству нет предела,
Когда дела вершит «святая» рать.
И те безумцы дерзко, глупо, смело,
Себе молельни стали выбирать:
Кто в пустоши, а кто в горах,
Кто у реки на зыбких островах,
Кто в одиночестве, а кто вдвоём:
Искали свой приют и Божий дом,
Чтобы молиться, непременно там,
А отчего? – никто не знает сам.
Ещё вопрос: а Божья ль сила,
Безумцев по скитам носила,
А не лукавый Сатана,
Чтоб души их испить до дна?

Как часто нас сомнительные лавры
Влекут, зовут на ложный путь.
И мы как исполнительные мавры,
Готовы с кручи в пропасть сигануть.
Ради тщеславия пустого,
Не в силах сущности понять,
Влечёт нас ложная основа,
И мы спешим безумцам подражать.

… В те давние года монастыри,
Чтоб сократить безумцев рать,
И братию свою не растерять –
Ту, что в отшельники ушли:
Отшельничество стали запрещать,
И вскорь отшельников безумная пора,
Как вредное опасное явленье,
Совсем ушла с церковного двора:
Но сохранилось в виде исключенья…

…Я по лесам и долам долго шел,
О чудаках от Бога, размышляя;
Пока обитель старца не нашел,
Его трагической судьбы ещё не зная…

Среди холмов, деревьев и кустов,
Стоит изба, на сопку, покосившись.
И в той избе нашел старик свой кров,
От братии иной отгородившись.
Когда к избе я к вечеру поспел,
Картину я приметную узрел:

Старик седой, худой, высокий,
Белел как парус на ветру,
И глаз разрез его глубокий,
Глядел как Бог на суету.

Я подошел, и «Здравствуйте» сказал,
Надеясь на радушие не очень.
А дед меня совсем не замечал,
Уставив долу сумрачные очи.
Он мысленно на небо помолился,
Безмерное спокойствие храня,
И от меня за ветхой дверью скрылся,
Как будто не заметивши меня.
Растерянным у дома я стоял,
А на дворе уж вечер наступал.

Расположился я с ночлегом под кустом,
С дороги поднабраться сил.
А ветхий стариковский дом,
Лучом свечи в окне меня манил.
Я спал, как спят покойники в гробу,
Те, что неспешно ждут своей могилы.
Но скромную мою судьбу,
Уже решали неземные силы:

Вдруг небо расколол могучий гром,
И молния окрестность осветила,
И мощным, проливным дождем,
Небесная река на лес полила.
Гремели громы, молнии сверкали,
Дом старика светился и темнел,
Потоки с неба землю поливали,
Я ж под кустом, промокший весь сидел.

И вдруг, как будто, по приказу,
Который сверху прозвучал,
Всё прекратилось, как-то сразу,
И дождик литься перестал.
На небе звезды засияли,
И лунный свет издалека,
Как ночи желтая река,
Развеял прошлого печали.

Со скрипом дверь лачуги отворилась,
И из домашнего тепла,
Рука с зажженной свечкой появилась,
Как будто на огонь к себе звала.
И голос старца властно прозвучал,
Чтоб я к нему под кров быстрей шагал.

Когда я в хижине, промокший, очутился,
Рисуя на полу намокший след,
То скромности жилья я удивился,
И увидал в том святости секрет:
Лежанка, стул, высокий аналой,
С раскрытой библией святой.
Напротив, на стене иконостас,
Святыми ликами манил,
Но был без позолоты и прикрас,
И тем о многом говорил.
В углу, что справа – мазаная печь,
Сработана, из местной глины;
С лежанкой, чтоб в морозы можно лечь.
Но без подушек и перины.
Жильё пропахло воском и травой,
Молитвами и сущностью святой.

Я снял свою промокшую одежду,
Взамен старик сухую предложил.
А мокрую – у печки разложил,
Как на грядущий день надежду.
Потом мы пили ароматный чай,
С особым медом, – Божья благодать;
И понял я – и на земле возможен Рай,
Если его в глухих местах искать.

И мёд, и чай меня уже сморил,
Когда старик со мной заговорил:

«Скажи мне одинокий странник,
Стихий неведомый избранник:
Зачем внезапно и довольно смело,
Забрел сюда ты, и какое дело
Решаешь ты на избранном пути,
И что желаешь здесь себе найти?»

Пред старцем я от робости дрожал,
Но, сил набравшись, отвечал:

«Я истин преданный искатель,
По белу свету я брожу,
И как на прииске старатель,
Крупицей каждой дорожу.
Породу сорную от злата
Стремлюсь по жизни отделять,
И от рассвета до заката,
Готов я истины искать,
Чтоб их в единый ком собрать.
Те истины о нашей жизни бренной,
О Боге, ангелах, вселенной,
О смысле жизни, наконец,
И ждёт ли нас в земле души конец».

«Ну, что ж, коль я тебя впустил,
От непогоды заслоняя,
И добрым чаем угостил,
Тогда тебя ещё не зная:
То слушай слово старика,
Поскольку я живой пока:

На всё на свете – божья воля,
Которую нам не дано понять;
И мы порой, с той волей споря,
Судьбой пытаемся играть:
Себя по жизни усладить,
А в старости – блаженство заслужить.

Над телом тяготеют страсти,
Которые нам надо усмирять;
Иначе, находясь в их цепкой власти,
Святую душу можно потерять.
А душу чтить – не всякий может,
Коль жизни страсть его тревожит.

И я по юности грешил:
Сердца и души разбивая,
Стяжал, и с нечестью дружил,
Себя грехами ублажая.
Силён, красив лицом и телом,
Как в древних мифах Аполлон,
Я низвергал мужских кумиров трон,
И портил девок между делом.
Жар пороха и сталь клинка,
Изведала моя рука.

И жажду страсти утоляя,
На козни не жалея сил,
Чужими судьбами играя,
Я удовольствий ради жил.
Отважен был я и удал,
Порой над слабыми смеялся;
Любовь и дружбу презирал,
И никогда не извинялся.
Я был надменным и спесивым,
Чужих проблем не замечал.
Не сделал никого счастливым,
Хот от других добро познал.

Но вот однажды девушка одна,
Что огненную страсть ко мне питала,
В меня без чувств и воли влюблена,
Нечаянно от той любви зачала.
А я не думал создавать семью,
Страсть по цветкам меня носила;
Девчонка же молодую жизнь свою,
В потоке вод от горя погубила.

И от того я сильно заболел
Хандрой – болезнью непонятной.
День ото дня я чахнул и хирел,
И видел уж конец судьбы закатный.
И вот тогда, на грани бытия,
Я загадал, как путник на дорогу:
– Если продлится по болезни жизнь моя,
Я посвящу её служенью Богу.

Услышал Бог ту клятву или нет,
Я, грешный, этого не знаю.
Но от болезни той – простыл и след,
И я о том с волненьем вспоминаю.

Я распродал имущество своё,
Раздал долги, убогим часть оставил,
И сирым завещав своё жильё,
Я в монастырь свои стопы направил.
Сначала я работником служил,
Потом стал к службе приобщаться.
Ну а когда свой постриг заслужил,
То стал и к Богу робко обращаться.

Немало я молился и читал,
Иную жизнь невольно постигая,
И много истин я святых познал,
О прошлой жизни забывая.
В монашьей жизни строгой и простой,
Усердствовал я, не жалея сил.
Но более всего молился я о той,
Которую по глупости сгубил.
Когда ж неумолимо старость,
Вопрос задала: быть или не быть?
Решил я – небольшую малость,
До смерти в одиночестве пожить».

«О, старец, с совестью больной.
Столь разное по жизни испытавший,
И много мудрости познавший,
В своей юдоли непростой.
Скажи, в чём суть ухода от людей
И одиночества сиротской жизни,
Среди лесов, полей, зверей,
В суровом ожиданье тризны?
И не тревожно ль покидать,
Сей Мир, освоенный тобою,
И с грешною твоей судьбою,
Посмертной участи не знать?»

«Одним охвачен я желаньем:
От повседневной скрывшись суеты,
Я подавляю страсти воздержаньем:
Молюсь и каюсь и держу посты.
И коль сомненье сердце гложет,
То страстная молитва мне поможет.
Я тело бренное постами иссушаю,
Всечасно думая о вечном Боге,
И светлый час тот приближаю,
Когда войду в его небесные чертоги.
А коль не суждена мне благодать,
То суд любой готов буду принять.

Я не скопил по жизни ничего,
Потерь земных, давно неведом страх.
Приют – обитель сердца моего,
И все сокровища мои – на небесах».

«О, старец, не жалеешь ли о том,
Что не создал свою семью и дом,
В котором дети б весело играли,
И каждый день тебя встречали,
И в радости и в горе берегли,
А после смерти поминать тебя могли?
Ведь неспроста бытует мненье,
Что дети – наше продолженье».

«О, путник, что за истиной спешит,
Пускаясь в путь в любые дали.
Вопрос твой сердце бередит,
И множит прошлые печали.
Но коль мы рассуждаем по душам,
То рад тебе открыться в горе сам:

Не раз я думал о любимой, и семье,
Отца и мать припоминая.
Но видно, не доступно счастье мне,
И от того, судьба моя иная.
Тот призрак буйных, гиблых дней,
Где я среди подруг, врагов, друзей:
Не раз мне сердце искушал,
И новые соблазны предлагал.

Не раз природы буйной власть,
Во мне будила жизни страсть.
Не раз по солнечной весне,
Являлся образ милой мне:
Меня любовью искушал
И из-за стен на волю звал.
И я, жестоким воздержаньем,
Трудом, молитвой, послушаньем,
Младую жизнь, в себе губя,
Не раз оплакивал себя.

Молясь, с собой наедине,
Постов и тягот не считая,
Боролся я с врагом, что был во мне,
Его всечасно изгоняя.
А враг тот – жажда вожделений,
Грехов, коварных преступлений,
Стремленье к похоти и власти,
И прочей мерзостной напасти.

Страстей беснующихся пламень
Я много лет в себе гасил.
Постов, служений тяжкий камень
На жизнь земную положил,
И для себя вопрос решил:

Коль я бы к людям возвратился,
Восстановив привычный быт,
Опять в злодея б превратился,
И был бы вновь судьбою бит.
Знать по судьбе мне выбор дан,
И от него нельзя укрыться:
Иль монастырь, или зиндан,
Иль в речке бурной утопиться.

А монастырь – тюрьма для тела,
Которое вчера ещё летело
В объятая страсти роковой,
Ломая судьбы за собой.
А для души – он тихая обитель,
Страстей безмерных укротитель.
Поэтому не каждый может,
Собой обитель ту тревожить.

И одиночество в скиту:
Свою имеет грязь и красоту.
Ведь здесь ты вечно сам с собой,
С минутной радостью, и вечною бедой.
И даже светлая, усердная молитва,
Что нас надеждой укрепляет,
Для грешного – очередная битва,
Которая конца в миру не знает.
Услышат ту молитву или нет:
Никто не может дать ответ.
Поэтому в своём скиту – один,
Я Божий раб и сердцу господин.
Такой судьбы другим я не желаю,
Но свой нелёгкий век,
        я стойко доживаю».

Старик замолк, как будто бы запнулся,
На образа с волненьем оглянулся…
Как тот пловец, что выплыл за буи,
И тихо молвил: «Господи, прости…».

Х Х Х

Восток горел зарею новой,
Когда я в путь-дорогу уходил;
И старца доброе, напутственное слово,
В своём я сердце, как награду, уносил…